Москва пушкинского детства поражала современников «странным смешением древнего и новейшего зодчества, нищеты и богатства», «резкими противуположностями в строениях и нравах жителей». Рядом с великолепными дворцами ютились жалкие лачуги бедноты; старинные монастыри и «замки древних бояр» соседствовали со зданиями в новом, классическом стиле, регулярные сады и живописные «английские» парки граничили с пустырями, оврагами, огородами …
Поистине Москва была «царством разнообразия», и современники, не устававшие ей удивляться, оставили немало колоритных зарисовок московских пейзажей, обычаев, нравов. Вот небольшой отрывок из книги М. Н. Загоскина «Москва и москвичи»: «Вы все найдете в Москве: и столицу с европейским просвещением, и губернские города с их русской физиономией и французскими замашками, и уездные городишки с их радушным хлебосольством и дедовскими обычаями. Да что я говорю - города! Вы найдете в Москве самые верные образчики нашего простого сельского быта, вы отыщете в ней целые усадьбы деревенских помещиков, с выгонами для скота, фруктовыми садами, огородами и другими принадлежностями сельского хозяйства».
Старший современник Пушкина позт К.Н.Батюшков, называя Москву «вывеской или живой картиной нашего отечества», поражается ее неизбывным контрастам: «Дивное, непостижимое слияние суетности, тщеславия и истинной славы и великолепия, невежества и просвещения, людкости и варваретва».
Рядом с грубыми, полудикими простаковыми и скотиниными в Москве жили люди высокообразованные, владельцы первоклассных художественных коллекций, ценнейших библиотек.
Близкий друг Пушкина поэт и критик П. А. Вяземский придавал огромное значение тому, что именно в Москве провел Пушкин годы своего детства: «Пушкин… был родовой москвич. Нет сомнения, что первым зародышем дарования своего, кроме благодати свыше, обязан он был окружающей егоазмосфере, благоприятно проникнутой тог дашней московской жизнию. Отец его Сергей Львович был в приятельских отношениях с Карамзиным и Дмизриевым и сам, но югдашнему обычаю, получил если не ученое, то, по крайней мере, литературное образование. Дядя Александра, Василий Львович, сам был поэт… Вся обстановка должна была благотворно действовать на отрока».
С течением времени «покровительство и опека» царя и его жандармов становились все более обременительными для поэта. В январе 1827 года Пушкин дважды давал показания по делу о распространении запрещенных стихов. Московский обер-полицмейстер Д. И. Шульгин допрашивал его либо в своей канцелярии (Столешников переулок, 12), либо у себя на квартире на Большой Дмитровке (дом не сохранился). Речь шла об отрывке из пушкинской элегии «Андрей Шенье», напечатанной в урезанном цензурой виде в первом собрании стихотворений Пушкина. Не пропущенные цензурой строки распространились в списках. Один из них, ходивший под названием «На 14 декабря», был доставлен Бенкендорфу. Давая письменные показания обер-полицмейстеру, Пушкин утверждал, что стихи его, написанные «гораздо прежде последних мятежей… явно относятся к французской революции, коей А. Шенье погиб жертвою». Осенью 1826 года в Москве Пушкин оказался свидетелем коронационных торжеств. Устраивая пышные празднества, царь хотел внести оживление в московскую жизнь, заглушить гнетущие воспоминания о недавней расправе над декабристами, о казнях. Однако, по свидетельству и шестого мемуариста А. И. Кошелева, никакие увеселения не могли рассеять «ужас и уныние, которые овладели всеми… Коронация, балы придворные, а равно балы у иностранных послов и у некоторых московских вельможей, - все происходило под тяжким впечатлением совершившихся казней».

Метки:, ,